Intellectual and Social-Political Contours of the Soviet Psychology of the 1970s: Based on Archival Materials of the Institute of Psychology and the Russian Academy of Sciences
Table of contents
Share
QR
Metrics
Intellectual and Social-Political Contours of the Soviet Psychology of the 1970s: Based on Archival Materials of the Institute of Psychology and the Russian Academy of Sciences
Annotation
PII
S020595920021481-5-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
V. I. Konnov 
Occupation: A.F. Shishkin Department of Philosophy
Affiliation: MGIMO University
Address: Russian Federation, Moscow
Pages
69-78
Abstract

The article offers an analysis of the situation in Soviet psychology in the 1970s. based on materials from the RAS Archive and the IP RAS Scientific Archive. The analysis applies the methods of intellectual history proposed by the authors of the Cambridge School. It is focused on the transcript of the meeting of the Bureau of the Philosophy and Law Section of the AS USSR on March 30, 1976, at which the results of the inspection of the Institute of Psychology by the section commission were discussed. This document, supplemented by other archival sources and published materials, shows that there were two emerging approaches in the Soviet psychology, which by this time had acquired systemized sources, namely activity theory and systems approach. Rivalry between them was not limited to theoretical disagreements, but reflected the political situation in psychology, which was characterized by the shift of leadership from the APN to the new institute of the “big academy”. The conflict was intensified by the fact that the official doctrine was not prepared to recognize theoretical pluralism and continued to adhere to Marxist monism. Under these conditions, the creation of a theory capable of serving as a framework for a variety of fields of psychological research became a necessary task for the Institute of Psychology.

Keywords
Soviet psychology, Institute of Psychology of AN USSR, systems approach, activity theory
Date of publication
15.09.2022
Number of purchasers
0
Views
76
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

Full text is available to subscribers only
Subscribe right now
Only article and additional services
Whole issue and additional services
All issues and additional services for 2022
1

ВВЕДЕНИЕ

2 Семидесятые годы прошлого столетия начались для советской психологической науки с создания академического Института психологии. Значение этого события не сводилось к появлению нового психологического учреждения, превосходящего по масштабу все предшествующие. Появление института в составе АН СССР означало повышение статуса психологии в советской научной иерархии: таким образом за психологией закреплялось положение одной из “фундаментальных” наук, которые создают основу для научно-технического развития. Одновременно новый институт был официально утвержден в качестве “головного”, что означало перемещение руководящего центра советской психологии из Академии педагогических наук в АН СССР. И, как любая подобная реформа, подразумевающая пересмотр полномочий, этот процесс породил определенное напряжение среди тех, кого это перемещение затрагивало.
3 Другим важным моментом был характер исследований, которые планировалось развивать в новом институте. В соответствии с учредительными документами, центральной задачей Института психологии была разработка фундаментальных проблем общей психологии и теоретических основ ее прикладных разделов. Однако уже первый план научно-исследовательской работы института прямо обозначал в качестве одного из пяти главных направлений “проблемы инженерной психологии и психологии труда”, а два других направления — “проблемы экспериментальной психологии” и “специальные прикладные проблемы” — были теснейшим образом связаны с инженерной психологией [4]. И, судя по всему, именно она должна была стать, по замыслу директора Бориса Федоровича Ломова, ядром экспериментальной работы института. Особенностью этой отрасли была тесная связь с техническими разработками и потребность в существенных материальных затратах на исследовательскую работу, что в начале 1970-х гг. было необычным для работ гуманитарного профиля. К тому же с самого начала Б.Ф. Ломов стремился позиционировать институт как нацеленный, в первую очередь, на производство практически полезных исследовательских результатов, и лишь затем — как идеологический центр, развивающий марксистское мировоззрение. Подобная расстановка акцентов подразумевала изменение облика советской психологии, что, опять же, не могло не вызвать реакции со стороны ее ключевых фигур.
4 Препятствием на пути обнаружения исторических следов этой реакции оказывается характерная черта брежневской эпохи, заключавшаяся в затушевывании любых конфликтов: публичное поле, в том числе и научная печать, тщательно оберегалось от любых проявлений, способных породить сомнения в монолитности официальной идеологии и политики. Эта черта проявляется и в психологии: поверхностный взгляд на публикации тех лет создает впечатление, что в ней практически не было противоречий, что, конечно же, неправдоподобно для любой развивающейся научной отрасли.
5 Возможность вскрыть реальные процессы дает подход “интеллектуальной истории”, в основе которого лежит интерпретация публичных высказываний, в том числе позиционируемых как содержательно-научные, в качестве социальных актов. Основатели этого подхода предлагают интерпретировать такого рода акты исходя из интеллектуального и социально-политического контекста, в котором они совершаются. При этом акцентируется то, что применимо к гуманитарной науке провести четкую границу между этими контекстами невозможно. В любом обществе гуманитарные дисциплины напрямую связаны с идеологией, и через нее интеллектуальные интересы исследователей оказываются переплетены с социально-политическими интересами. Определить же значение высказывания ученого в этом широком контексте возможно за счет использования широкого круга материалов, позволяющих понять основные дискуссии и группы интересов, характеризовавших ситуацию, в которой было сделано то или иное заявление [7].
6 В этом смысле ценным источником для понимания советской психологии 1970-х гг. являются стенограммы различных научных собраний. Устные выступления, как правило, с большей отчетливостью выражают позицию автора, чем тексты, подготовленные для печати, и это тем более верно, имея в виду тщательно отредактированные советские публикации. И хотя тенденция к сглаживанию конфликтных моментов проявляется также и в стенограммах, в них линии напряжения, проходящие между действующими лицами, проступают, как правило, с большей отчетливостью.
7

ДОКЛАД Б.Ф. ЛОМОВА

8 В настоящей статье рассматривается стенограмма заседания бюро отделения философии и науки АН СССР 30 марта 1976 г., на котором обсуждались результаты проверки Института психологии комиссией, ранее назначенной отделением. Проверка, проведенная под руководством члена-корреспондента М.С. Строговича, юриста по специальности, формально охватывала первые пять лет работы института, однако, учитывая, что фактически он начал работу лишь во второй половине 1972 г. и при этом в сильно стесненных условиях, речь фактически шла о трехлетнем периоде работы.
9 В докладе Б.Ф. Ломова, открывающем заседание, этот факт коротко упоминается лишь во вступительной части. Это говорит об уверенной позиции докладчика: представляемые им результаты вполне способны говорить сами за себя, и он не видит необходимости опираться на оправдывающие обстоятельства.
10 Доклад начинается с характеристики состояния дел в психологии, в которой акцент делается на том, что “одной из тенденций ее развития является все более углубляющаяся дифференциация” и что “возникает угроза размывания психологии, превращения ее в конгломерат не связанных между собой направлений” [14, с. 4]. Это предопределяет ключевую задачу института — “разработку общей системной теории психологии” [там же, с. 6].
11 Решению этой задачи подчинены “общеинститутские темы”, которые характеризуются как выступающие “в роли своего рода стержня, объединяющего и направляющего научно-исследовательскую деятельность института в целом” [там же, с. 13]. Три из них имеют теоретический характер: “тенденции развития психологической науки”, “проблема деятельности”, “биологическое и социальное в развитии психики человека”, и одна — прикладной — ”проблема принятия решений”.
12 Первая из них характеризуется как постоянная составляющая работы института: «Тема эта сложная, ее разработка будет продолжаться и далее… Мы стремимся все время держать руку “на пульсе науки”» [там же, с. 8]. Более подробно рассматривается “проблема деятельности”, которой приписывается важное теоретическое значение — по словам Б.Ф. Ломова, ее постановка “создала платформу для объединения советской психологии” [там же]. В качестве главного примера результатов, полученных на этом направлении, Б.Ф. Ломов называет книгу “О субъекте психической деятельности” — автор этой книги, К.А. Абульханова-Славская представляет школу С.Л. Рубинштейна, и, таким образом, в выступлении обозначается ее определяющая роль в разработке проблемы. Выделив этот подход, Ломов дает перечень других интерпретаций проблемы деятельности, также разрабатываемых в институте. Он упоминает связанную с инженерной психологией “теорию операторской деятельности”, говорит о “социальной регуляции деятельности и поведения”, что в контексте послевоенной советской психологии напрямую ассоциируется с ленинградским психологом В.Н. Мясищевым. Также как на “связанную с проблемой деятельности” Б.Ф. Ломов указывает на “теорию функциональных систем”, прямо связанную с именем П.К. Анохина [там же, с. 10–11].
13 Этот перечень фактически представляет круг отечественных источников, послуживших базой для системного подхода, основные положения которого уже были к этому моменту опубликованы [12]. Однако наиболее показателен не сам приведенный перечень, а кто в нем не упомянут. Пожалуй, у любого читателя, знакомому с историей советской психологии, “проблема деятельности” сразу же вызовет в памяти имя Алексея Николаевича Леонтьева. Широко известный как создатель деятельностного подхода, А.Н. Леонтьев был центральной фигурой советской психологии, причем не только как ведущий теоретик, но и с точки зрения формального статуса: до создания Факультета психологии Московского университета, деканом которого он стал, А.Н. Леонтьев занимал пост вице-президента Академии педагогических наук, к ведению которой относилась психология. Однако с появлением Института психологии, официально назначенного “головным” [4], роль главного политического представителя психологической науки перешла к Б.Ф. Ломову.
14 Практически не вызывает сомнений, что не упомянуть А.Н. Леонтьева в связи с “проблемой деятельности” было со стороны Б.Ф. Ломова осознанным “молчаливым” заявлением. Тем более, что в планах научной работы института на 1973–1975 гг. и на 1976 г. А.Н. Леонтьев указан как научный консультант именно по “проблеме деятельности”, а возглавляемый им факультет — как соисполнитель работ по этой проблеме [2; 3]. Учитывая это, такое умолчание невозможно интерпретировать иначе, как свидетельство разногласий между двумя психологами.
15 Наиболее вероятной причиной этому была конкуренция за главенство в психологической теории, которое имело значение, выходящее за рамки чисто научного спора. Официально в советской науке не признавалась возможность плюрализма концепций: в любой научной дисциплине могла быть только одна верная общая теория, остальные могли претендовать, в лучшем случае, на статус частных подходов. И хотя фактический плюрализм в советской науке, безусловно, был, приверженцы подходов, альтернативных тем, которые были утверждены в качестве официальной доктрины, находились под угрозой вмешательства признанных теоретиков в их работу под предлогом ее несоответствия единственно верной теории, что, в принципе, могло привести к прекращению тех или иных исследований.
16 По свидетельству историков, А.Н. Леонтьев относился к ученым, активно вовлеченным в идеологические вопросы и часто прибегавшим к идеологической аргументации в теоретических спорах, в частности, в соперничестве с С.Л. Рубинштейном [20], и, как свидетельствует историк науки Л. Грэхем: “Среди всех известных советских психологов послесталинского периода Леонтьев был одним из наиболее воинственно настроенных в плане идеологии” [6, с. 212]. По воспоминаниям современников, А.Н. Леонтьев также выступал против создания ИП АН СССР на стадии подготовки этого проекта [16]. Учитывая все это, Б.Ф. Ломов просто не мог позволить себе признать теоретическое первенство фактически принадлежащего А.Н. Леонтьеву деятельностного подхода.
17 Укреплению концептуальной позиции Б.Ф. Ломова служит вторая из охарактеризованных им общеинститутских тем — “биологическое и социальное в психике”, — которая, по его словам, имеет “отчетливо выраженную идеологическую и политическую направленность” [14, с. 11]. Традиционная марксистская позиция заключалась в признании приоритета общественной природы человека и в резкой критике попыток интерпретировать ее как производную от биологии — пример такой критики дается в докладе: “…Из биологизаторского понимания человека и его психики исходят и расистские теории, геноцид, и оправдание агрессивных войн, и милитаризм” [там же]. Однако в качестве главного результата работы института по этой теме Б.Ф. Ломов упоминает семинар, проведенный в 1975 г., по итогам которого был подготовлен сборник “Биологическое и социальное в развитии человека” [5]. Собранные в нем доклады демонстрируют явное смещение официальной позиции по этому вопросу: участие в семинаре принял целый ряд влиятельных фигур советской науки, в том числе вице-президент АН СССР, курировавший весь гуманитарный блок, П.К. Федосеев; быстро набиравший влияние философ, член-корреспондент РАН, И.Т. Фролов, известный своими работами по проблемам генетических исследований; и, что особенно примечательно для преимущественно философского по своему содержанию сборника, лидер советской генетики 1960–1970-х гг. академик Н.П. Дубинин. Новая официальная позиция отражена в статье П.К. Федосеева и заключается в признании “взаимосвязи” и “преемственности” биологического и социального, открывающих путь, в том числе и генетическим исследованиям природы человека [5, с. 5–33].
18 Для психологии это было важным. Ограничение психологических исследований социальной стороной человека и фактический запрет на обсуждение биологического, врожденного по сути дела отсекало советскую психологию от значительной части мировой психологии, которая во многом строилась как исследование проблемы “природы и воспитания”. И именно вокруг этой дихотомии было выстроено, возможно, самое востребованное прикладное направление — психометрика. Б.Ф. Ломов, будучи заинтересованным и в расширении связей советской психологии с западной, и в усилении практической компоненты психологических исследований, конечно же, относился к сторонникам расширения исследований биологической стороны, и организация семинара была значимым шагом на этом пути.
19 Упоминание этого мероприятия также было важным, учитывая, что в отделении философии и права преобладали профессиональные идеологи: только среди выступивших на заседании, помимо академика-секретаря отделения, директора Института марксизма-ленинизма А.Г. Егорова, принимали участие две крупные идеологические фигуры, приобретшие известность еще в сталинский период, — М.Б. Митин и Ф.В. Константинов. Учитывая линию на сближение с западной и особенно — с американской психологией, которую проводил Б.Ф. Ломов, он явно был открыт для атаки с идеологических позиций, и косвенное указание на поддержку со стороны влиятельных фигур академии могло служить их упреждению.
20 По поводу последней из общеинститутских тем — “психологии принятия решений” — Б.Ф. Ломов сообщает, что в настоящее время она переведена в новую тему — “психологические проблемы управления”, которая характеризуется следующим образом: “Здесь мы также имеем в виду психологические проблемы общей теории управления и практические задачи совершенствования систем управления” [14, с. 12]. За этой сменой формулировки просматривается, во-первых, переход от специфически психологической проблемы к общетеоретическим вопросам науки, а во-вторых, выход на более широкий спектр прикладных проблем. Главный претендент на роль “общей теории управления” в 1976 г. — общая теория систем: в это время как раз готовится открытие Всесоюзного НИИ системных исследований, который заработает в июне 1976 г., и уже функционирует Международный институт прикладного системного анализа, созданный при активном участии Советского Союза; к тому же теория систем представляет собой не просто исследовательское направление, а целое движение, развернувшееся внутри научного сообщества.
21 В описании работы отделов института, следующем за характеристикой общеинститутских проблем, также просматривается стремление расширить участие института в работе над прикладными техническими задачами: Б.Ф. Ломов уделяет особое внимание исследованиям, выполненным в интересах организаций-партнеров — Центра подготовки космонавтов, Пограничных войск и различных промышленных предприятий.
22

ИНСТИТУТ ПСИХОЛОГИИ В ОЦЕНКЕ УЧАСТНИКОВ ЗАСЕДАНИЯ

23 И именно эти исследования производят наиболее сильное впечатление на председателя проверочной комиссии М.С. Строговича, выступавшего вслед за Б.Ф. Ломовым: “…В институте психологии вполне положительно решен вопрос о внедрении достижений психологической науки в жизнь, в практику. Это совершенно конкретно устанавливается” [1, с. 9]. Аналогичные комментарии сопровождают примеры результатов такого рода — “инженерно-психологические рекомендации” для энергосистемы “Урал” и рекомендации для пограничных войск. Строгович особенно впечатлен способностью института не просто проводить прикладные исследования, а документально фиксировать эффект от внедрения их результатов: “Мне как юристу просто завидно было, потому что, мы, юристы, стараемся внедрять наши достижения в практику, очень трудно удается показать и самому убедиться, что то, что внедрено, действительно результат нашей работы” [там же, с. 10].
24 В то же время, по оценке председателя комиссии, теоретические исследования в институте уступают прикладным. Если в связи с последними он говорит о конкретных результатах, первые характеризуются как “стремление”: “Я говорю стремление, потому что в области этих фундаментальных исследований много сделано правильного и полезного, но еще многое не достигнуто” [там же, с. 7].
25 В целом же институт представлен как успешно решающий свои научные задачи, и если он не смог добиться заметных результатов на всех направлениях своей работы, то по вполне понятным причинам: в отличие от Б.Ф. Ломова, М.С. Строгович достаточно много места уделяет трудностям — нехватке ставок, низкому качеству выделенных помещений, проблемам с финансированием экспериментальной работы. При этом общая оценка доклада — однозначно положительная.
26 Однако комплементарный тон выступления М.С. Строговича нарушает первый же вопрос, заданный академиком Г.А. Спиркиным: “Институт психологии АН СССР является головным институтом, на который возлагается проблема координации с другими институтами. Но ни докладчик, ни председатель комиссии, обследовавшей деятельность института, ничего не сказали о том, как осуществляется связь, скажем, с таким институтом, как Институт общей и педагогической психологии АПН?” [там же, с. 22] Вопрос звучит как указание на заведомо известное слабое место, и ответ М.С. Строговича это подтверждает — по его словам, сотрудничество налажено недостаточно, хотя он и склонен отнести это к проблемам становления: “…Институт только становится головным институтом, но еще не стал им” [там же].
27 Этот вопрос получает развитие в реплике бывшего директора НИИОПП А.А. Смирнова. Упомянув ряд работ, выполненных совместно сотрудниками двух институтов, он, тем не менее, считает нужным сказать: “…Связь между нашими институтами недостаточная”. Затем А.А. Смирнов акцентирует специализацию своего института, в которую, как понятно из самого названия, входит “общая психология”, и на том, что главный применяемый в нем подход — “генетический”. Из этого следует вывод, что “Институт психологии Академии наук СССР, который рассматривает все эти вопросы в другом плане, должен очень тесно сомкнуть свою работу с нами, поскольку целый ряд общетеоретических вопросов должен решаться нами совместно” [там же, с. 39]. Ясно, что речь идет о стремлении увеличить влияние НИИОПП в формировании общей психологической теории. Естественно, что А.А. Смирнов пытался упредить ситуацию, в которой его работа и работа его коллег оказалась бы в противоречии с концепциями, выдвинутыми новым головным институтом, а также стремился сохранить за своим институтом, по крайней мере, часть влияния, которым он обладал, пока был главным психологическим НИИ в стране.
28 Следующие далее выступления заместителей директора Института психологии Е.В. Шороховой и Ю.М. Забродина подтверждают, что вокруг вопроса общей теории советской психологии в те годы существовало напряжение. Шорохова прямо высказывается о существовании разногласий с А.Н. Леонтьевым: “У нас с уважаемым А.Н. Леонтьевым идет спор — можно ли вообще все психические аспекты пронизать личностным аспектом. Я считаю, что можно, и не только можно, но и нужно” [там же, с. 30]. Спор, о котором она говорит, нашел отражение, в частности, в вышедшей в 1974 г. статье А.Н. Леонтьева “Деятельность и личность”, где он характеризует подход Е.В. Шороховой как “методологически наивный”, подразумевающий наличие «метапсихологического “я”» и увязывает его с “персоналистскими теориями” [9, с. 166]. Важно понимать, что последние трактуются советской идеологией в сугубо негативном ключе, например “Философская энциклопедия”, вышедшая под редакцией присутствующего на заседании Ф.В. Константинова, определяет персонализм как “теистическое направление современной буржуазной философии” [19, с. 242].
29 В свою очередь, Ю.М. Забродин прямо заявляет, что “до настоящего времени фундаментальной теории общей психологии в Советском Союзе нет”. “Правда, — продолжает он, — сейчас разрабатываются довольно мощные методологические подходы к разработке такой общей теории”, —- и называет два: “марксистский системный подход… который разрабатывается у нас в институте” и “деятельностный подход, который изложен А.Н. Леонтьевым” [1, с. 45]. К моменту проведения заседания оба подхода уже имеют определенные источники. Еще в 1974 г. А.Н. Леонтьев завершил серию статей в “Вопросах философии” [9–11], которые послужат основой его главной теоретической книги “Деятельность. Сознание. Личность”. А Б.Ф. Ломов в 1975 г. опубликовал программный текст “О системном подходе в психологии” [12]. Обозначение же именно системного подхода как “марксистского” недвусмысленно указывает на то, что именно последний Забродин видит в роли общей теории советской психологии.
30 А.Н. Леонтьев берет слово сразу же после заместителей директора Института психологии. И свое выступление он разворачивает именно в идеологическом поле. Развивая обозначенную в предшествующих выступлениях тему головного учреждения, он излагает свое понимание этой роли: “Прежде всего мне хотелось бы особо подчеркнуть, что в задачу головного института входит не только очерчивание наиболее важных проблем, стоящих перед психологической наукой, но, что очень важно, также и забота о надлежащем марксистско-ленинском подходе к решению этих проблем… Здесь должно быть активное начало и очень важно выполнять функцию отражения того, как следует подходить к решению проблем…” [1, с. 46–47]. Очевидно, что А.Н. Леонтьев интерпретирует роль координирующего учреждения расширенно: в его понимании, в нее входит “активное” определение теоретико-методологических основ для всех исследований в стране, причем с “заботой” о том, чтобы они были “надлежаще” марксистско-ленинскими.
31 В отношении же общей теории, А.Н. Леонтьев заявляет о том, что для развития “марксистско-ленинского подхода” появляются препятствия: “…Под влиянием мощного развития психологии (прежде всего я имею в виду развитие в психологии в капиталистических странах и крупнейшей из них — США) под влиянием серьезных положительных достижений мы оказываемся, так сказать, в контексте влияний, которые дают о себе знать (я не боюсь об этом сказать вслух на Отделении) в известной мере и в советской науке. Я имею в виду влияние старого и новейшего позитивизма в первую очередь” [там же, с. 48]. В советском идеологическом языке “позитивизм” имел сугубо негативное значение. Так, в учебнике “Основы марксистско-ленинской философии”, вышедшем под редакцией все того же Ф.В. Константинова, упомянутый “новейший позитивизм” характеризовался следующим образом: “…Независимо от тех конкретных социально-политических взглядов, которых придерживается тот или иной неопозитивист (а они варьируются от социал-демократических у О. Нейрата и до антикоммунизма у К. Поппера), объективная социальная роль неопозитивизма состоит в насаждении мировоззренческого скептицизма и нигилизма, в отрицании самой возможности научного мировоззрения” [15, с. 498]. Понятно, что влияние подобных течений на советскую психологию требовалось исключить, и то, что это не было сделано, служило недвусмысленным указанием на недостатки в осуществлении головным психологическим институтом своей координационной функции.
32 А.Н. Леонтьев также не оставляет без внимания противопоставление деятельностного и системного подходов, которое было обозначено Ю.М. Забродиным. В ответ на это А.Н. Леонтьев указывает на близость системного подхода ко все тому же позитивизму: “Иногда читаешь литературу (я делаю оговорку — не психологическую) и видишь то, что называют порой системным подходом, структурным подходом или системно-структурным подходом. Я бы сказал, — это не марксизм, а из репертуара неопозитивистского структурализма” [1, c. 54].
33 Здесь А.Н. Леонтьев, по всей видимости, намеренно объединяет “системный” и “структурный” подходы в “системно-структурный подход”, чтобы затем установить связь между системным подходом и структурализмом. Для его аудитории, искушенной в идеологических дискуссиях, все это имеет вполне определенный смысл. К 1970-м гг. системный подход был официально признан совместимым с марксизмом-ленинизмом: стало считаться, что оба способны рассматривать объекты не статично, а в их развитии [8; 17]. И одновременно встречаются трактовки системного подхода как пересекающегося с элементами структурного метода, — так делает, например, М.Б. Митин [13, с. 11]. А.Н. Леонтьев же продлевает эту смысловую связь до структурализма — течения, которое успело получить в советской идеологии негативную оценку. В своем выступлении он упоминает французского философа Л. Сэва, обозначив как “прокол” отсутствие этого имени среди зарубежных ученых-марксистов, упоминаемых в работах института [1, c. 52]. Помимо прочих заслуг перед советским марксизмом, Л. Сэву принадлежит статья “О структурализме”, вышедшая в журнале “Проблемы мира и социализма” — международном издании Коммунистической партии, публикации в котором фактически имели характер доктрины. Статья Л. Сэва выдержана в критическом ключе: структурализм характеризуется в ней как претендующий на роль “антидиалектической альтернативы марксизму” и в качестве “типичного выражения на французской почве позитивистских идей” [18, с. 82–83]. При этом одним из главных направлений, в которых структурализм развивается, названа именно психология.
34 Конечно же, ведущие советские идеологи, присутствующие в зале, хорошо понимают, к чему клонит А.Н. Леонтьев: характеристика системного подхода как связанного с “непозитивистским структурализмом” — это, по сути, обвинение в противоречии официальной доктрине. Но эта атака повисает в воздухе. Замечания А.Н. Леонтьева не находят отклика в том числе и у представителей старшего поколения, от которых можно было бы ожидать внимания к подобным инвективам. Напротив, М.Б. Митин в своем выступлении не только не поддерживает А.Н. Леонтьева, но и позволяет себе, случайно или нарочно, укол в его и А.А. Смирнова адрес. Заметив, что об Институте психологии “можно сейчас говорить как о серьезном научно-исследовательском институте Академии наук”, он усиливает это утверждение за счет контраста: “Это очень важно отметить, потому что у нас в течение довольно длительного времени психология была в загоне после серьезных и крупных психологических трудов, которые были выпущены в 1920–1930-х годах. Потом дело с психологией как-то заглохло” [1, c. 57]. Вряд ли А.Н. Леонтьев и А.А. Смирнов готовы были согласиться с такой характеристикой периода, на который пришлись и их основные научные труды, и их руководство психологией под эгидой АПН.
35 В свою очередь, Ф.В. Константинов открыто встает на сторону Б.Ф. Ломова, начав свое выступление с напоминания об обстоятельствах создания института: “Надо сказать, что за создание Института психологии пришлось драться, это было нелегким делом. Выдвигались такие аргументы, что есть институт Академии педагогических наук, есть Институт социологии, зачем еще создавать Институт психологии в системе Академии наук?” [там же, c. 64]. История этого процесса изложена в недавно вышедшей статье коллектива ИП РАН, в которой упоминается, что главным публичным оппонентом создания института выступал тогдашний президент АПН В.М. Хвостов и, по крайней мере, одним из ключевых вопросов был ведомственный контроль над психологией [4]. В этом свете реплика Ф.В. Константинова — указание на то, что этот спор уже отыгран и имеет итогом новую ситуацию в психологии: “А в целом я считаю, что Институт психологии встал на ноги. Борис Федорович — тот человек, который объединяет кадры психологии” [1, c. 65].
36 Более примирительным звучит завершающее заседание слово академика-секретаря А.Е. Егорова, представляющего новое поколение советских идеологов, становление которых пришлось уже на послесталинский период. А.Е. Егоров уважительно высказывается в пользу соображений А.Н. Леонтьева о важности идеологической функции Института психологии и признает, что “позитивистские наклонности дают о себе знать в психологии” [там же, c. 73]. Но затем увязывает это с вопросом психологических кадров: в интерпретации А.Е. Егорова причиной проникновения “позитивистских наклонностей” является разнородность кадрового состава института. “Институт складывался из разных групп и кусков”, — говорит А.Е. Егоров, приводя в пример “группу Анохина” (имеется в виду лаборатория нейрофизиологических основ обучения, в которой главную роль играли сотрудники Института нормальной и патологической физиологии, возглавляемого академиком П.К. Анохиным) и “людей из Института философии” (т.е. сектор философских проблем психологии, переведенный из ИФ АН СССР) [там же, c. 74]. Преодолеть эту ситуацию еще только предстоит: “…Нам надо думать сейчас, чтобы психологические начала в институте психологии окрепли” [там же, c. 73].
37 По сути дела, это единственное существенное замечание в адрес института со стороны академика-секретаря. Но Б.Ф. Ломов не оставляет его без ответа. “…Не могу согласиться с тем, — заявляет он, — что формирование института происходит в известной мере стихийно” [там же, c. 89–90]. По словам Б.Ф. Ломова, этот процесс идет в соответствии с обсуждавшимся на отделении планом и, таким образом, вполне упорядочен. То, что директор института считает нужным возразить академику-секретарю на эту, в общем-то, мягко сформулированную критику, еще раз показывает, что вопрос о том, готов ли Институт психологии выдвинуть единый психологический подход, — острый и не допускает уступок. Стоит заметить, что после этого А.Е. Егоров фактически снимает свою критику: “Я только хотел сказать, — отвечает он, — что всякая сознательная деятельность не исключает элемента стихийности” [там же, c. 90].
38

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

39 Вряд ли это обсуждение открыло какие-то новые моменты для самих его участников, но для современного читателя эта стенограмма демонстрирует процессы, во многом определявшие жизнь советского психологического сообщества 1970-х гг. Прежде всего, это переход к новой экспериментальной психологии, связанной с математической обработкой результатов и полагавшейся на компьютерную технику. Этот переход был частью смены общего курса с построения автохтонной советской гуманитарной науки к активному использованию западных теорий и методик. Б.Ф. Ломов определенно относился к сторонникам сближения советской психологической науки с западной, и сам факт создания ИП АН СССР со значимым компонентом инженерной психологии, имеющей, опять же, американские корни, мог рассматриваться как подтверждение того, что выбор этого пути был верным. Надо сказать, что это подтверждали и американские ученые: в докладе Национальной академии наук США 1977 г. математическая психология была выделена как одно из направлений, в которых советские ученые лидируют [21]. Но проблемой было материальное обеспечение таких исследований: в развитии компьютерной техники Советский Союз сильно отставал и в плане передовых моделей, и в плане масштабов производства. Именно эти сложности делают заявление Б.Ф. Ломова о том, что институт имеет техническую базу, “не уступающую мировым стандартам” [14, c. 22], сообщением о крупном успехе.
40 Однако этот поворот породил проблемы внутри советского психологического сообщества. Особенность положения психологии заключалась в том, что за 1920–1950-е гг. она действительно сформировалась как самостоятельное направление, принципиально отличавшееся от западных аналогов. Советская психологическая теория была выстроена на противопоставлении марксистского диалектического метода “буржуазному” “позитивистскому”. Это было оригинальное построение, вызывавшее интерес в том числе и в западных странах, но при этом основывавшееся на противопоставлении мировому психологическому мейнстриму. Поэтому неприятие психологии, следующей западным образцам, было заложено в самом содержании советской психологической теории, а в случае с появлением Института психологии это внутреннее противоречие совпало еще и с рядом других линий, разделявших советское психологическое сообщество.
41 Прежде всего, произошло перемещение центра влияния — из АПН он переместился в институт “большой академии”. И это был вопрос не только того, кто контролирует официальную теорию, он также затрагивал доступ к ресурсам, и, учитывая сложности, которые возникали даже со снабжением “головного” ИП АН СССР, было очевидно, что в обозримом будущем этот институт останется единственным психологическим учреждением с возможностью проводить исследования на таком техническом уровне. Это подталкивало НИИОПП к тому, чтобы сконцентрироваться на теории, однако и здесь лидерство могло перейти к Институту психологии. И, поскольку советская психологическая теория изначально тесно переплеталась с марксистской идеологией, обращение к идеологическим приемам в этом соперничестве было, в принципе, естественным и ожидаемым.
42 В целом, на сегодняшний день и психология, и гуманитарная наука в целом, относящиеся к позднему советскому периоду, остаются относительно слабо исследованными. Немногие документально зафиксированные эпизоды, как рассмотренное заседание, приоткрывают окно на то, что действительно волновало психологическое сообщество в те годы. И они же дают ключ к дискуссиям того времени, что дает возможность по-новому оценить наследие эпохи, которая была уникальной по образу существования науки и богатой оригинальными теориями, вопреки распространенному заблуждению вовсе не представлявшими собой идеологический монолит.

References

1. ARAN. F. 1844. Op. 1. D. 159. (In Russian)

2. ARAN. F. 2097. Op. 1. D. 1. (In Russian)

3. ARAN. F. 2097. Op. 1. D. 30. (In Russian)

4. Belopol'skii V.I., Zhuravlev A.L., Kostrigin A.A. Istoriia organizatsii i nachalo deiatel'nosti Instituta psikhologii AN SSSR v dokumentakh i vospominaniiakh sovremennikov. Psikhologicheskii zhurnal. 2020. V. 5. 41. P. 97–107. (In Russian)

5. Biologicheskoe i sotsial'noe v prirode cheloveka. Ed. B.F. Lomov. M.: Nauka, 1977. (In Russian)

6. Graham L. Estestvoznaniia, filosofiia i nauki o chelovecheskom povedenii v Sovetskom Soiuze. Moscow: Politizdat, 1991. (In Russian)

7. Kembridzhskaja shkola. Compiled by T. Atnashev, M. Velizhev. Moscow: Novoe literaturnoe obozrenie, 2018. (In Russian)

8. Kuz'min V.P. Printsip sistemnosti v teorii i metodologii K. Marksa. Moscow: Politizdat, 1976. (In Russian)

9. Leontiev A.N. Deiatel'nost' i lichnost'. Voprosy filosofii. 1974. №5. P. 165–196. (In Russian)

10. Leontiev A.N. Dejatel'nost' i soznanie. Voprosy filosofii. 1972. №12. P. 129–140. (In Russian)

11. Leontiev A.N. Problema dejatel'nosti v psihologii. Voprosy filosofii. 1972. № 9. P. 95–108. (In Russian)

12. Lomov B.F. O sistemnom podkhode v psikhologii. Voprosy psikhologii. 1975. №2. P. 31–45. (In Russian)

13. Mitin M.B. Vvedenie. In Sovremennye problemy teorii poznaniia dialekticheskogo materializma. V. 1. Ed. M.B. Mitin et. al. Moscow: Mysl', 1970. P. 4–19. (In Russian)

14. Nauchnyi arkhiv IP RAN. F. 16. Op. 3.2. D. 215. (In Russian)

15. Osnovy marksistsko-leninskoi filosofii. Moscow: Politizdat, 1972. (In Russian)

16. Ponomarenko V.A. Na ch'ikh plechakh stoim. Moscow: IP RAN, 2012. (In Russian)

17. Sistemnye issledovaniia. Ed. I.V. Blauberg et. al. Moscow: Nauka, 1969. (In Russian)

18. Seve L. O strukturalizme // Problemy mira i sotsializma. 1971. № 6. P. 79–83. (In Russian)

19. Filosofskaia entsiklopediia. V. 4. Ed. F.V. Konstantinov. Moscow: Sovetskaia entsiklopediia, 1967. (In Russian)

20. Frolov N.V. Stranitsy istorii: o tom, kak byl uvolen S.L. Rubinshtein (iz arkhiva MGU). Voprosy psikhologii. 1989. № 4. P. 73–101. (In Russian)

21. National Academy of Sciences. A Review of U.S.-U.S.S.R. Inter-academy Exchanges and Relations. Springfield: National Technical Information Service, 1977.

Comments

No posts found

Write a review
Translate